Влияние семьи и окружения на становление И.М. Гревса как личности и ученого

Детские годы И.М. Гревса

К детству особенно охотно обращаются взоры почти каждого из нас. Каждый находит в этой самой ранней поре что-то притягивающее, светлое и важное. Во-первых, потому, что тогда царит в маленьком человечке чистый, ещё неиспорченный дух. Также в детстве уже рождается и слагается то, что в данной личности составляет её индивидуальную суть, отличие от других — и поздний человек чувствует в своем раннем предшественнике основу себя взрослого и льнет к этому, как к самому природному, личному началу, особенно тесно с собой связанному. Оно, быть может, теряется — это исконное зерно новой человеческой индивидуальности в нарастающей суматохе житейской суеты. Но воспоминание о нем живет и греет душу, поднимает со дна её лучшее, что есть в каждой живой личности.

Про себя Иван Михайлович писал, что заря его жизни субъективно была подлинно «золотым детством». Первые свои 12 лет он прожил, за короткими выездами, зиму и лето в деревенском родительском доме, в помещичьей усадьбе — Воронежской губернии Бирюченского уезда — в «слободе» Лутовиновой, населенной наполовину великороссами, наполовину малороссами. Обе половины, расположены жилищами на отдельных холмах, разделены были белой деревянной трёхглавой церковью в украинском стиле и нашим домом с обширным тенистым садом, спускающимся к речке — ручью поднимающимся опять на противоположной стороне. Пейзаж обычный в полустепных черноземных губерниях России со слегка волнистым рельефом местности, полевой, с небольшими лесами по оврагам; однообразная картина, но она таит в себе интимную, мягкую, благоухающую прелесть для того, кто способен вникать в глубь и изгибы природы, особенно для того, кто вырос среди нее, воспитан ею, кого она приняла сама в своё святое святых и нашептала ему свою чарующую тайну.

Обстановка, в которой жила семья И. М. Гревса, была культурно- дворянская жизнь выше средней руки. Не было богатства и роскоши, мать Ивана Михайловича даже любила держаться в хозяйстве строгой экономии, но достаток был полный, дети ни в чем не нуждались.

Отец и мать оба происходили из дворянских семей Харьковской губернии. Отец, Михаил Михайлович, по своему отцу был английского происхождения или шотландского. Фамильных воспоминаний сохранилось мало у обоих родителей об их предках, и дворянских манер, аристократической спеси и даже интереса к предкам у них не было. Из иностранных стихий преобладала французская, но семья совсем обрусела; осталось только английское начертание фамилии. Предки отца давно, ещё в допетровскую эпоху, переселились в Россию и служили по большей части военными; его отец дослужился до генерал-лейтенанта, и сам он был военным, проделав Крымскую компанию, но рано вышел в отставку поручиком. Мать его принадлежала к крупному и богатому, но многосемейному дому Дуниных из Волковского уезда Харьковской губернии, обладавшему родовитыми связями. Отсюда шли французские влияния: бабушка И. М. Гревса, Мария Ивановна Гревс, холодная, чопорная, маленькая старушка с буклями, иначе как по-французски и не говорила. Отец И. М. Гревса получил домашнее образование, но невежественным не остался, приобрел сам необходимые сведения и начитанность, усвоил себе вполне просвещённый облик; он любил покупать и читать книги не только беллетристические, но и серьёзные. Характера он был доброго и мягкого, был умный, но слабовольный человек, может быть, довольно легкомысленный, зато прямой, бесхитростный. Отличался гуманным настроением и после освобождения крестьян не только не держался оппозиционных крепостнических взглядов, но сам деятельно и искренне работал, как мировой посредник по введению реформы.

Как вспоминал И. М. Гревс: «большого, мифального авторитета отец в моей душе не развил, но в ней выработалась искренняя привязанность к нему, простота и откровенность отношений, будимые его добротой и вниманием к моим нуждам и радостям, тревогами его к моим печалям, нездоровиям, неприятностям. К числу привлекательных свойств моего отца принадлежали неподдельная и искренняя весёлость и жизнерадостность, она делала отношения с ним очень лёгкими и приятными, и эта особенность вызывала к нему симпатию многих».

Мать И. М. Гревса, Анна Ивановна, рожденная Бекарюкова, была совсем иного склада. Происходила она из многочисленной, прежде бывшей истинно магнатской семьи богатейших дворян Волчанского уезда Харьковского уезда Харьковской губернии. Как вспоминает Иван Михайлович:

«Она была очень красивая — высокая, худая, белая, с тяжёлыми (рано начавшими седеть волосами), строгими чертами лица, черными серьёзными глазами, оттенёнными длинными ресницами; она производила сильное впечатление и очень многие увлекались ею, люди, также выдающиеся, страдали по ней сердечно». Анна Ивановна духовно таила в себе недюжинные силы. Была ей свойственна изумительная работоспособность и трудолюбие и какая-то, совсем своеобразная честность и правдивость души. Она, воспитанная барской средой, не могла жить в праздности; имея много слуг, она показывала им живой пример несения обязанностей. Но что было главной драгоценностью духа Анны Ивановны, это огромный дом, наполняемый ею, как истинный источник любви.
Отец её, дед Гревса и крестный отец, Иван Захарьевич, был настоящим барином,

«феодальным сеньором», обладателем огромных вотчин. Это был по складу быта крепостник чистой воды, живший в своё удовольствие и не без того, что потом стали называть самодурством или беспечным житием по правилу — «нраву моему не препятствуй». Нужно только сказать в ограничение, что нрав его был благодушный, а произвол его чужд был жестокости.
Как рассказывали Ивану Михайловичу, его дед любил подвергать испытанию алчность духовенства. У него хранились в домашней казне целые шкатулки, густо набитые

«империалами», один к одному, так что и не сдвинуть их. Вот бывало он пригласит местный приор своей Ивановской церкви в праздник к себе после обедни, угостит хорошенько, а потом раскроет одну из шкатулок и говорит батюшкам и отцам дьяконам : » доставайте зубами, сколько вытащите, все будет ваше». И, говорят, отцы все усилия прилагали, но тщетно, чтобы добиться желанной цели. А барин сидел с трубочкой и хохотал; потом даст каждому по золотому в оплату собственного удовольствия.
Иван Михайлович был старшим сыном в семье. Родившийся до него брат Миша умер в первом младенчестве. Затем был брат, Митя, на полтора года моложе и сестра Лиза на четыре года моложе И. М. Гревса.

Быт в семье складывался в стиле пореформенном. Почти никаких следов старых порядков рабовладения внутри дома не сохранялось; раболепие не допускалось в отношении прислуги к хозяевам. Строй устанавливался европейский, цивилизованный, а не старорусский, варварский. Общая струя гуманности давала господствующий тон, и это создавало в доме чистую, благоприятную для детского развития атмосферу. Такая гуманность, царившая в родительском доме, создала первую хорошую стихию, сопровождавшую ранние годы жизни Ивана Михайловича.

«Ей я обязан, думаю — несомненно, заложением основы мягкости в моей нравственной личности, свойства, может быть, природного, но, наверное, поддержанного такой добротой, которой я дышал в своей детской повседневности. Ничего грубого, резкого, никакой распущенности, давания воли худым инстинктам, криков, необузданных выходов, несправедливого произвола мы не видели в окружающем. Может быть, бессознательно, но тем более это казалось естественно и постоянно, — родители мои насаждали, могу сказать, некоторые определённые признаки права взаимного уважения друг к другу. Таковы два изначальные превосходные условия, какие, одно физическое, другое моральное, окружали первые шаги моего человечества».
Главные устои, которые были в семье Ивана Михайловича и ему прививались: наука, дружба и религиозная вера. И корни их кроются и раскрываются в возрасте первого детства. Какая может быть наука в возрасте первого детства? Под это понятие применительно к этому возрасту подходит интерес к самопознанию мира и самопознанию. Такая работа начинается от первых дней жизни и уже в рамках первого её года достигается очень многое, проделывается положительно громадный труд, совершаются самые основные открытия. В возрасте первого детства велик интерес, он захватывает лучшие силы, поднимает дух и движет вперёд.

Место дружбы в детстве было достаточно значимо для Ивана Михайловича. Чувство это стало основой его эмоциональной природы. Оно не только составляло факт личной жизни и постоянное индивидуальное искание; оно выросло в один из устоев самого морального господствующего настроения, даже взглядов на мир.

«С братом Митей сперва начало складываться у меня нечто вроде хорошей детской привязанности, когда мне было лет семь-восемь. Вспоминается, что когда он был ещё совсем маленький, лет шести, он, По-видимому, очень любил меня, признавал во мне старшего. Помню даже один очень яркий случай, как он горячо обрадовался моему приезду, когда я в одной поездке долго прожил в Харькове, потому что заболел там. Так одно время образовалось между нами нечто вроде союза для всяких замыслов против родителей, то были глупые и пустые действия, открывавшие детскую самостоятельность. К счастью, это настроение скоро ушло»- пишет в своих воспоминаниях И. М. Гревс.
Был у Ивана Михайловича лучшая подруга детства и юности Толя (Наталья Дмитриевна Бекарюкова). Толя была старшей дочерью в большой семье близких родственников Гревса Бекарюковых. Это была семья одного из братьев матери Ивана Михайловича. В мемуарах И. М. Гревс пишет:

«Как никак, светлый образ потока моей жизни с самого начала сопровождается сознанием, что у меня есть друг, и этот друг — Толя. Факт этот очень важен для всей моей жизни. Ощущение вечного «духовного двойства» сильно повышает самосознание. У меня очень рано развилась потребность её видеть, обращаться к ней».
Таким образом, мы видим сильную духовную связь Ивана Михайловича с его ближайшей подругой.

С образом раннего детства в воспоминаниях Ивана Михайловича связывается ощущение, наполнявшее его живой религиозностью. Детская религиозность, коренившаяся с большим запасом движущей силы в духовном складе. Многие спорят, есть ли религиозность

- врождённый человеку инстинкт, или он развивается лишь жизнью. Для Гревса, несомненно, положительный ответ на этот вопрос: да, человек есть по природе религиозное существо, совершенно также, как он является существом познающим, или ещё существом общественным. Дерелигиозный человек — это, тот в ком вытравлена чем-нибудь эта потребность.
В семье Гревсов не было пиетизма (религиозное течение среди протестантов, возникшее в конце 17 в., противопоставляющее формально-обрядовой стороне религии мистическое чувство). Отец был довольно равнодушен к религии или, по крайней мере, пассивен в ней. Мать, сдержанная в ласке, была замкнута и в проявлении религиозного чувства. Но Иван Михайлович уверен, что она была религиозна, поскольку вспоминал, как она молилась. В её молящемся образе ясно отпечатывалась искренняя и нужная, много дающая ей вера. Она учила детей вере.

«Помню отчётливо и ясно, что образ Христа проник в моё сердце, углубился и поселился в моём сознании с большой силой. В скрытом виде он всегда был со мной, и духовные черты его оживали в каждую повышенную минуту жизни. Я молился каждое утро и каждый вечер, но то были молитвы обычные и обязательные, и я мало вкладывал увлечения, даже искренности в повторяемые слова. Но у меня были индивидуальные прошения к Христу, мной составленные для специальных случаев, а то и просто единичные призывы, спонтанно слагавшиеся под влиянием переживавшихся состояний. Такой молитвой я особенно дорожил и верил в её действительность».
В детской религиозной жизни Ивана Михайловича большое место занимала церковь. Его семья много ходила в церковь по воскресеньям и большим праздникам. Этого набожного обычая придерживалась мать Анна Ивановна. В миропонимании ребёнка образ церкви занял интимно глубокое и необходимое место

- не только в религиозном смысле, но и в этико-эстетическом. «Мне мил и дорог стал сам наружный вид церкви, пышной каменной или смиренно деревянной, её архитектура, число куполов, золотая глава, колокольня, обстановка вблизи, деревья в ограде и внутри; иконостас и т. д.». Тесно связалось с ранними детскими впечатлениями известное стихотворение Алексея Толстого:
Среди дубрав блестит крестами

Храм пятиглавый с колоколами.

Их звон призывный через могилы

Гудит там дивно и так уныло!

К себе он тянет неутолимо,

Зовет и манит он в край родимый